понедельник, 28 марта 2011 г.

Роман-поиск; роман-исследование; «роман-женщина»

О романе Э.М.Ремарка "Гэм"

Спустя три года после выхода первого романа, Ремарк берется за перо, и на свет появляется «Гэм», написание которой датируется 1924-м годом। «Гэм» - это уже серьезный шаг вперед по сравнению с «Приютом грез». Хотя роман довольно странен: получилось этакое дамско-шпионское повествование на фоне калейдоскопической экзотики, попытка проникнуть в психологию свободной женщины, жаждущей любви, плюс – убийства, пленения, погони, а стиль уже другой, резкий, не похожий на предыдущее произведение. Местами он кажется тяжеловесным, местами – поэтичным, рассуждения героев практически всегда расплывчаты, что затрудняет внимательное чтение романа, но много также и отменных точных характеристик.
Ремарк пишет второй роман в Ганновере. При его жизни это произведение не публиковалось, сам писатель о нем никогда не высказывался. Рукопись была обнаружена в архиве Ремарка, что само по себе примечательно: в отличие от многих заметок литературного и личного характера, а также значительной части корреспонденции, он ее не уничтожил. Роман примечателен тем, что в нем возникают те основные мотивы в мироощущении героев, которые Ремарк будет постоянно варьировать в своих более поздних произведениях: одиночество, тщетность любви, фатализм гуманиста.


Молодая героиня романа по имени Гэм, возраст которой мы, к сожалению, так и не узнаем, превращает свою жизнь в увлекательное путешествие, посещая четыре континента – Африку, Азию, Южную Америку и Европу, встречаясь с разными людьми. Люди эти – мужчины, представляющие собой, по сути, различные философские концепции жизни, которые не прописаны автором в буквальном разъяснении, но которые переданы через образ самой Гэм. В каждом из маленьких путешествий она проводит время с одним из этих мужчин – Клерфейтом, Кинсли или Лавалеттом.
Жизнь Клерфейта – это средоточие энергии, логической последовательности мысли и непреодолимо трудного действия (одно из таких действий, к примеру, убийство мужа Гэм). Кинсли олицетворил собой безликую Гэм; до встречи с ним этот образ был сумбурным и непонятным. Это образ вроде бы простого, но очень человечного мужчины. Фактически он противоположность Лавалетту, эдакому Kugelmench (от нем. «мяч», «пуля» + «человек»). Если с Клерфейтом Лавалетта сравнить еще можно, то Кинсли не присуща ни в одна из черт характеров этих мужчин. Лавалетт – сама импульсивность, действительно «пуля», которая так же стремительно погибает, как и живет.
Самопознание каждого из героев идет на фоне экзотических описаний жизни. Каждый из типов мужчин открывает в Гэм что-то новое, каждый характеризует ее по-своему, при этом автор не дает характеристик вне монологов, диалогов или мыслей героев. Таким образом, он остается в стороне, что является главным отличием Романа «Гэм» от первого романа, «Приюта грез».
Гэм любила обхватить ладонями хрусталь и ощущать его прохладу. Любила осязать кожей прикосновение бронзы, смотреть в чистую прозрачную воду. Странно манила ее всегда и гладкая чешуя рыб. Или, например, взять в руки голубя и чувствовать под опереньем его живое тепло.
Она путешествовала. Это более всего подходило к ее зыбкому настрою. Долго она не задерживалась нигде — не любила привыкать. Привычка влекла за собой обязательства, привязывала к деталям и тем портила единство целого. А ей хотелось именно целого."
Уже здесь видна сложность выстраиваемого образа. Первым и единственным, кто попробовал охарактеризовать образ Гэм из персонажей вербально, стал Кинсли.
Ты — поток, прекрасный бурный поток, бьющийся о дамбы. Пока дамбы выдерживают его напор, он вскипает пеной и резво играет прибоем. Он любит эти дамбы, окружает их своей неистовой белопенной любовью. Но его любовь несет разрушение. Она манит, и ласкает, и бьется, и рвет мягкими руками, и дамба крошится, обломки один за другим падают ей в ладони. И тогда она, сметая все на своем пути, устремляется прочь, дальше, дальше, гонимая жаждой биться прибоем и вскипать пеной, — пока не найдет новую дамбу, которую захлестнет своей щедрой любовью и в конце концов тоже разрушит… Но о состоянии дамбы знает лишь ее смотритель, а не поток. Ведь когда поток поднимается к самой ее вершине, конец совсем близко.
Здесь просматриваются зачатки легковесного символа у Ремарка: это результат пребывания в злачных местах Германии. Образ смотрителя (Гэм) и образ потока (Кинсли) - банально представленная метафора, тем не менее точно отражающая суть характера Гэм: поток, стремящийся в неизвестность.
Тему черт характера как эмоционального потока продолжает немного позднее – но с той же символикой – Сежур, назовем его «созерцателем эстетики».
Море светится, шумит океан, а мы стоим тут и пытаемся выдумать для этого какой-то смысл или символику, нам мало просто свечения и просто волн. Вот вам тайна Востока: не размышлять — хотя порой кажется, будто он размышляет, но и тогда это происходит чисто формально, как вариант ощущения, — а только чувствовать. Умение восхищаться тусклым мерцанием лилий в оловянных вазах, восхищаться до самозабвения, дает человеку неизмеримо больше, нежели все раздумья о смысле прекрасного. Настроения, чувства делают жизнь бесконечной. Раствориться в них — блаженство.
Здесь звучит прямая отсылка к характеру Гэм, к ее любви все осмыслять через вопросы, к ее умению не просто восхищаться вещами и явлениями, но и запутывать собственное сознание в попытке осмыслить их со всех сторон. В этом плане очень важны в понимании фигуры Гэм вопросы, которые она себе задает в абсолютно разных ситуациях, например «Только вот неведомо, кто ты сам — «я» или этот чужак? Есть ли твое «я» чужак или чужак — это и есть «я»? И чьи дела правильны и добры?» или «Не в праматеринском ли — завершение всякой любви? А материнство — не есть ли оно начало и конец?..» Вопросы Гэм к самой себе, ее метания из одного состояния в другому – подтверждение сумбурности образа. И, как ни странно, начинается членение образа Гэм на отдельные понятные фрагменты путем обращения к охарактеризации ее со стороны мужских образов. Возвращаясь к началу, стоит отметить: противоречивые чувства Гэм становятся понятными, истинными, «выдают» себя в момент расставания главной героини с тем или иным мужчиной. Так, теряя Клерфейта и обособляя его сознательно из своей жизни, Гэм не чувствует большой утраты, сознавая ветреность намерений Клерфейта, и переходит на новый этап изучения жизни женщины – с точки зрения ее материнства.
Конец подошел неприметно, без борьбы, но так необратимо, что даже его, Клерфейта, энергия более не сопротивлялась, а приняла случившееся как закон.
Гэм любила в нем готовность к действию, вечную бдительную настороженность, любила силу его желаний и напряженную сосредоточенность. Его несгибаемая воля умела покорять. Однако лишь на время, не навсегда. Потому что он не вторгался как повелитель в ту потаенную область, где был приют и единственное царство женщины. Он притягивал к себе, но не завоевывал.
Далее на пути Гэм встает Кинсли, который дает ей понять сущность женщины: он хает и лелеет ее, но не как дитя. Он вливается тем же потоком, что и она, в ее жизнь, дополняя, успокаивая и саму героиню, и ее образ, который, разбушевавшись за первую неполную сотню страниц романа, ввергает читателя в абсолютное неприятие героини, вроде бы равнодушной, даже безразличной к творящемуся вокруг нее, часто утопающую в созерцании прекрасного и «осмыслении бессмысленного». Момент расставания с Кинсли – ключевой в их отношениях. Здесь мы видим абсолютную противоположность в размолвке с Клерфейтом: присутствует и обида, и отрицание случившегося, что говорит об истинности испытываемых чувств героини к Кинсли: это прогресс в мире чувствительности Гэм.
Она задыхалась от рыданий, как никогда в жизни. Кинсли держал ее за плечи. Точно безвольная кукла, она висела в его руках, и жаловалась, и бормотала безумные слова, и спрашивала сквозь слезы, и он на все отвечал: «Да, да», — пока она мало-помалу не успокоилась и не перестала всхлипывать.
Она обхватила его лицо ладонями и еще раз всмотрелась в каждую линию, в каждую морщинку, как всматриваются перед долгой разлукой в любимый ландшафт.
Самое же откровенное и интересное об образе Гэм нам рассказывают ее отношения с Лавалеттом: и сцены ревности, и сцены разочарования, и сцены подтверждения верности Лавалетта и значимости его поступков для самой Гэм. Не ведая, что значит лишить себя свободы ради кого-то и, в то же время, гипотетически осознавая ее ценность, Гэм пребывает в смятении и неопределенности, вновь задавая себе вопросы о противоречивости жизни и чувства любви, долга, чести.
Гэм была в смятении. Лавалетт потерял свободу? Отчего он отверг малайку? Из-за нее? Счастье захлестнуло ее жгучей, до боли жгучей волной, и одновременно этот бушующий в ней ураган совершенно подавил Гэм. Тем не менее она чувствовала: впереди опять бежит дорога, конец далеко, все откипит пеной, и снова ее безмолвно ждет грядущее.
Пораженная , она цепляется за счастье с Лавалеттом – единственным, чья сущность ее удовлетворяет и дарит счастье. Последняя сцена в романе – побег Лавалетта и Гэм – раскрывает перед читателем то, как сильно подсознательно Гэм ценит слияние душ. Смерть Лавалетта – символичный подарок его бурного характера для Гэм. Своей кончиной он дарит ей возможность все начать сначала, естественно не осознавая этого. Читатель понимает все из контекста, когда креол в эпилоге романа забирается в жилище Гэм и крадет из ее дома драгоценный зеленый молитвенный ковер, им же когда-то и подаренный. Гэм и так хотела вернуть ему ковер, потому она даже рада произошедшему, и в ее голове звучит последняя мысль перед началом чего-то нового, перед тем, как отдаться жизни за чертой замкнутого напольным подарком круга событий.
Жизнь — это все. Гэм ни о чем не думала, она просто шла и жила этим. Жизнь — это все… Я ощущаю… божественное чувство… мир молод, как я… И пока я ощущаю себя, мир существует… Пока я живу собой, я живу всеми… Ей показалось, что кто-то рядом произнес: я начинаю… я готов…
Почему же главное действующее лицо романа — женщина? Во всех последующих произведениях Ремарка это будут мужчины. В двух первых опубликованных больших романах — “На Западном фронте без перемен” и “Возвращение” — изредка фигурируют солдатские матери, остальные женщины — и их немного — обрисованы как объект эротических переживаний фронтовиков, вернувшихся с войны домой. В других романах героиням отведена важная роль в развитии сюжета, однако и Рут Холланд («Возлюби ближнего своего»), и Патриция Хольман («Три товарища»), и Жоан Маду («Триумфальная арка»), и Элизабет Крузе («Время жить и время умирать»), и Лилиан Дюнкерк («Жизнь взаймы»), и неизлечимо больная Элен («Ночь в Лиссабоне») — в конечном счете, всего лишь мощное эхо любовных страстей, испытываемых героями романов Ремарка. А вот почти на все, что происходит в “Гэм”, читатель смотрит глазами женщины.
Возможно — но это чисто умозрительное предположение, — необычный для Ремарка угол зрения подсказала ему встреча с женщиной, пришедшаяся на ганноверскую пору его жизни. Именно тогда он познакомился с Ильзой Юттой Цамбоной, горячую сердечную привязанность к которой он испытывал долгие годы. В письмах и дневниках он называет ее Йоханнесом или Петером, для друзей она — Жанна. Цамбона была красива, как с картинки, одевалась элегантно, она была холодновато-эротична. Это тип женщины, действовавший на Ремарка магнетически. Когда он познакомился с двадцатидвухлетней танцовщицей и актрисой, та уже была разведена. 14 октября 1925 года они поженились в Берлине. Ремарк оставался верен своему обету на протяжении десятилетий после того, как брак давно распался.
Таким образом, смею предположить, что главная героиня по имени Гэм – это не что иное, как соединенная в одном лице Цамбона, встретившаяся так кстати Ремарку, и сам писатель, за время написания романа путешествующий в Италию, Англию, Бельгию, на Балканы, в Турцию и Швейцарию в связи с работой. Сюда же примешались и роскошные посиделки с друзьями, так ярко отразившиеся в романе.

Комментариев нет:

Отправить комментарий